А может, пора услышать старые песни?, Ведь предсказывали

Полковник стоял, разглядывая пленного.
-- Это ж надо былего так вывозить в грязи, что не разберешь ни формы, ни знаков различия,-- побормотал он как бы про себя. И поднял голову:- Младший лейтенант!
-- Я!-- отозвался Букашев.
-- Вы в школе какой язык изучали?
-- Немецкий, товарищ полковник.
-- Если пленный очнется, сможете допросить?
Букашев заколеб@лся. Вообще-то он немецкий, конечно, учил, но как? С этого предмета чаще всего срывался в кино. Конечно, кое-что помнил. "Анна унд Марта Баден" и "Хойте ист дас вассер варм". Еще несколько слов отдельно.
-- Постараюсь, товарищ полковник.
-- Постарайтесь. Все равно переводчика нет...

...Капитан стал из-под полуприкрытых век наблюдать за белобрысым. Белобрысый оторвался от бумаги, глянул на капитана. Взгляды их встретились. Белобрысый усмехнулся.
-- Гутен морген,-- произнес он неожиданно.
Капитан снова опустил веки и стал неспешно соображать. Что сказал этот белобрысый? Какие-то странные нерусские слова. Гутен морген. Кажется, это по-немецки. Из тумана выплыло воспоминание. Восемнадцатый год, украинская мазанка, и какой-то рыжий немец в очках, который стоит на постое у них в этой мазанке, по утрам, выходя из смежной комнаты в нижней рубахе, говорит матери:
-- Гутен морген, фрау Миллег,-- произнося фамилию на немецкий манер.
Рыжий был немец, значит, он говорил по-немецки. Этот тоже говорит по-немецки. Раз он говорит по-немецки, значит, он немец. (За время службы в органах капитан Миляга научился логически мыслить.) Значит, он, капитан Миляга, каким-то образомМпопал в плен к немцам. Хотелось бы , чтоб это было не так, но правде надо смотреть в глаза. (Глаза его были в это время закрыты.) Из печати капитан Миляга знал, что работников Учреждения и коммунистов немцы не щадят. В данном случае Миляга был и то и другое. И партбилет, как назло, в кармане. Правда, членские взносы не плачены с апреля, но кто станет разбираться в тонкостях?
Капитан снова открыл глаза и улыбнулся белобрысому, как приятному собеседнику.п
-- Гутен морген, херр,-- вспомнил он еще одно слово, хотя и не был убежден, что оно вполне прилично.
Тем временем младший лейтенант Букашев, тоже мучительно припоминая немецкие слова, сложил из них простейшую фразу:
-- Коммен зи херр.
"Наверное, он хочет, чтобы я к нему подошел",-- сообразил капитан, отметив про себя, что слово "херр" должно быть вполне употребительным, раз белобрысый его произносит.
Капитан встал, превозмог головокружение и продвинулся к столу, приветливо улыбаясь белобрысому. Тот на улыбку не ответил и хмуро предложил:
-- Зитцен зи.
Капитан понял, что его приглашают садиться, но, оглядевшись вокруг себя и не увидев ничего похожего на стул или табуретку, вежливо поблагодарил кивком головы и приложил ладони к тому месту, где у нормального человека подразумевается сердце. Следующий вопрос "Намен?" не был капитану понятен, однако он прикинул в уме, какой первый вопрос могут задать на допросе, понял, что вопрос этот может быть о фамилии допрашиваемого, и задумался. Скрыть свою принадлежность к органам или к партии невозможно, о первом говорит форма, второепвыяснится при первом поверхностном обыске. И он вспомнил свою фразу, с которой начинал все допросы: "Чистосердечное признание может облегчить вашу участь". Из практики он знал, что чистосердечное признание ничьей участи еще не облегчило, но других надежд не было, а это была хоть какая. Была еще слабая надежда на то, что немцы народ культурный, может, у них все не так.
-- Намен?-- нетерпеливо повторил младший лейтенант, не будучи уверен, что правильно произносит слово.-- Ду намен? Зи намен?
Надо отвечать, чтобы не рассердить белобрысого.
-- Их бин капитан Миляга,-- заторопился он.-- Миллег, Миллег. Ферштейн?-- Все же несколько немецких слов он знал.
"Капитан Миллег",-- записал лейтенант в протоколе допроса первые сведения. поднял глаза на пленника, не зная, как спросить о роде войск, в котором тот служит.
Но тот предупредил его и спешил давать показания:
-- Их бин ист арбайтен... арбайтен, ферштейн?..-- Капитан изобразил руками не тоиработу, не то копание огорода, не то пиление напильником.-- Их бин ист арбайтен...-- Он задумался, как обозначить свое Учреждение, и вдруг нашел неожиданный эквивалент:- Их бин арбайтен ин руссиш гестапо.
-- Гестапо?-- нахмурился белобрысый, поняв слова допрашиваемого по-своему.-- коммунистен стрелирт, паф-паф?
-- Я, я,-- охотно подтвердил капитан.-- Унд коммунистен, унд беспартийнен всех расстрелирт, паф-паф,-- изображая пистолетную стрельбу, капитан размахивал правойпрукой. Затем он хотел сообщить допрашивающему, что у него большой опыт борьбы с коммунистами и он, капитан Миляга, мог бы принести известную пользу немецкому Учреждению, но не знал, как выразить столь сложную мысль.
Младший лейтенант тем временем записывал в протоколе допроса:
"Капитан Миллег во время службы в гестапо расстреливал коммунистов и беспартийных..."
Он чувствовал, как ненависть к этому гестаповцу растет в его груди. "Сейчас я его пристрелю",-- думал Букашев. Рука уже потянулась к кобуре, но тут же младший лейтенант вспомнил, что надо вести допрос, надо держать себя в руках. Он сдержался и задал следующий вопрос:
-- Во ист ваш фербанд дислоцирт?
Капитан смотрел на белобрысого, улыбался, силясь понять, но ничего не понимал.Он понял только, что речь идет о какой-то, видимо банде.
-- Вас?-- спросил он.
Младший лейтенант повторил вопрос. Он не был уверен, что правильно строит фразу, и начинал терять терпение.
Капитан снова не понял, но, видя, что белобрысый сердится, решил заявить о своей лояльности.
-- Ес лебе геноссе Гитлер!-- вставил он новое слово в знакомое сочетание.-- Хайльз Гитлер! Сталин капут!
Младший лейтенант вздохнул. Этот фашист -- явный фанатик. Однако нельзя отказать ему в храбрости. Идя на верную смерть, он славит своего вождя. Букашев хотел бы, попав в плен, держаться так же. Сколько раз представлял он себе картину, как его будут пытать, загонять иголки под ногти, жечь огнем, вырезать на спине пятиконечную звезду, а он ничего не скажет, он только будет выкрикивать: "Да здравствует Сталин!" Но он не всегда был уверен, что найдет в себе для этого достаточно мужества, и мечтал погибнуть с тем же возгласом на поле боя.
Младший лейтенант не стал реагировать на бессмысленные выкрики немца и продолжал допрос. Он задавал вопросы на ломаном русско-немецком языке. К счастью, и пленный немножко кумекал по-русски. И кое-что из него удалось все-таки выжать.
Капитан сообразил, что, очевидно, фербандой белобрысый называет Учреждение, в котором состоял он, Миляга.
-- Там,-- сказал он, охотно показывая рукой неизвестно куда,-- ист хауз, нах хауз ист Чонкин. Ферштейн?
-- Ферштейн,-- сказал младший лейтенант, не подавая виду, что именно Чонкин его особенно интересует.
Пленный, морщась от головной боли и напряжения, продолжал давать показания, с трудом подбирая чужие слова.
-- Ист Чонкин унд айн, цвей, драй... семь... зибен руссиш гестапо... связанные штриппе, веревкен... Ферштейн?-- Капитан попытался жестами изобразить связанных между собой людей.-- Унд айн флюг, самолетен.-- И он замахал руками, как крыльями.к
-- Ласточка, ласточка!-- донеслось из соседнего помещения.-- Что же ты, мать твою, не отвечаешь?
Капитан Миляга удивился. Он и не подозревал, что в немецком языке так много общего с русским. Или...
Но мысль свою он не додумал. Голова раскалывалась, и к горлу подступала легкая тошнота. Капитан сглотнул слюну и сказал белобрысому:
-- Их бин болен. Ферштейн? Голова, майн копф бум-бум.-- Онслегка постукал себя кулаком по темени, а потом положил щеку на ладонь.-- Их бин хочет бай-бай.-- Не дожидаясь разрешения, он неуверенной походкой, шатаясь от слабости, прошел к своей подстилке, лег и вновь потерял сознание...

... Открылась дверь, в блиндаже появился какой-то красноармеец в промокшей шинели.
-- Товарищ генерал,-- закричал он, приложив руку к пилотке,-- разрешите обратиться к товарищу полковнику?
-- Разрешаю,-- сказал генерал.
Боец повернулся к полковнику. От его шинели шел пар.
-- Товарищ полковник, разрешите обратиться?
-- Ну что там у тебя?-- спросил полковник.
Боец вручил ему пакет и, попросив разрешения, вышел.
Полковник, разорвав пакет, прочел донесение и молча протянул генералу.
В донесении было написано:
Командиру полка полковнику
Лапшину от младшего лейтенанта
Букашева
Д О Н Е С Е Н И Е
Настоящим сообщаю, что мною, младшим лейтенантом Букашевым, был допрошен военнослужащий германской армии, взятый в плен разведчиками Серых и Филюковым.
При допросе пленный показал, что он является офицером гестапо Миллегом. За время службы в гестапо отличался жестокостью и беспощадностью и лично учавствовал в массовых расстрелах коммунистов и беспартийных советских граждан.
Одновременно с этим он показал, что штаб так называемого Чонкина находится в крайней избе, принадлежавшей до оккупации почтальону Беляшовой, и охраняется усиленным отрядом гестаповцев, связанных между собой самыми тесными узами. Рядом имеется посадочная площадка и один самолет, по-видимому, для связи с регулярными частями гитлеровской армии.
От более подробных показаний вышеозначенный Миллег уклонился. При допросе вел себя вызывающе, с фанатизмом. Неоднократно выкрикивал фашистские лозунги (в частности, "Хайль Гитлер!"), позволял возмутительные заявления относительно общественного и политического устройства нашей страны. Несколько кощунственных выпадов касались личности тов. И.В.Сталина.
Младший лейтенант Букашев.

Владимир Войнович "Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина"